15

Сознание нехотя возвращается ко мне. Но я не тороплюсь открывать глаза. По одному лишь запаху понятно, что я снова в Подземелье. Запах сырости. Запах грязи и плесени.

Руки скованы браслетами за спиной. Правую едва чувствую, а левую - не чувствую совсем, потому что лежу на ней, на боку, на чём-то твёрдом и холодном. Видимо, на полу камеры. Полиция или федералы - вот сейчас главный вопрос. Полиция… или федералы… Хоть бы полиция!

Вспоминаю Марин. Её взгляд. Её последние слова. В груди нестерпимо ноет, комок подступает к горлу. Откашливаюсь. Слышу где-то за спиной приближающиеся по коридору шаги. Открываю глаза. Тусклый свет. Разбитый, грязный пол из рыжего кафеля. Небольшая комнатка без окон. Посреди неё стоит металлический стул. Больше ничего нет.

— Э! - рычит кто-то из-за спины и подходит ближе. - Уважаемый!

Тычок ботинком под рёбра.

— Ммм! - вяло мычу в ответ.

— Как самочувствие? - гудит голос без намёка на заботу.

— Хреново… - тихо хриплю в ответ.

— Степаныч! Очнулось тело, слышь!

“Тело”. “Уважаемый”. Это ментовской словарь. У федералов - “элемент” или “объект”. Кажется, всё не так плохо…

— Ну зови господина давай! - раздаётся ответ из глубины коридора.

— Охренел что-ли! Сам зови! Я те чё, шестёрка бля?

Господина? Что ещё за господина? Хотя… хотя, кажется, понятно, о ком речь. Всё плохо. Очень плохо.

— Ну наконец-то! Очнулся наш птенчик! - слышу я вдруг в дверях за спиной знакомый голос. Знакомый до боли в заднице. - Офицер, оставьте нас одних, - командует он холодным тоном.

Лязг двери. Пару секунд - полная тишина. Слышны только неторопливые шаги за спиной.

— Здравствуй, пупсик! - слышу я снова его радостный голос.

Эмиль… Я ничего не говорю в ответ. Просто лежу молча.

Он обходит меня со стороны и приседает рядом на корточках. Одет с иголочки, в светлом костюме и в своих фирменных жёлтых очках.

— О! Да ты поправился! И загорел!

Он с умилением сдавливает мне щёки рукой и сюсюкает:

— Какой умничка! Тебя там корми-и-ли, да? Уха-аживали за тобой!

Он хлопает меня по щеке и поднимается на ноги:

— Понравилось в Полисе?

Эмиль качает головой и начинает ходить по камере гордо и важно, цокая белыми ботинками по разбитому кафелю.

— Я знал, что ты там. С самого начала знал. И я конечно первым делом отправил туда запрос на твою поимку. Но, чёрт, им нужны были доказательства, что ты проник туда! Представляешь? Доказательства! Вот такие у нас отношения с Полисом теперь! Кошмар. С одной стороны их Сенат и Служба Безопасности, с другой - наш Президент… А я должен крутиться между ними, вот так, вот так! - он вертит рукой в воздухе, снимает очки, протирает лоб и смотрит мне в глаза. - Понимаешь, как мне тяжело?

В моём взгляде нет ни капли сочувствия. Только ожидание. Ожидание, чем эта телега закончится для меня. Ведь он всё это говорит не просто так.

Эмиль разводит руками и продолжает:

— И вот, я, как Шерлок Холмс, начал искать эти доказательства, будь они неладны! Ты хоть знаешь, кто такой Шерлок Холмс?

В моих глазах пустота.

— А! - махает он рукой. - Необразованный…Ну в общем: тут целый детектив был. Десять следователей твоим делом занялись. Десять! Весь третий круг на ушах стоял! Мы, конечно же, начали со всех твоих знакомых. С тех, с кем ты работал в доме у Леонида и на терминале у Альберта. Допросы шли один за другим, кучу времени и сил потратили, все людям нервы измотали - и ничего! Ноль. Мне говорят: “На четвёртый ушёл”, а я говорю: “Нет”. Я знал, что ты не на четвёртом.

Он разворачивает стул, и садится на него, закинув ногу на ногу и вертя в руке очки.

— Конечно же мы уцепились за запись с видеокамеры после того, как ты забросил пакет во двор Леонида. Какой благородный жест! Ты решил вернуть мне деньги! Оставшиеся. Там почти половины суммы не хватало. И пистолет мой ты тоже не вернул. Герой хренов… Но запись нам не сильно помогла. Ты оделся очень удачно, а камер у нас слишком мало, и мы не смогли проследить твой дальнейший путь. Нам было очень обидно!

Мой взгляд снова не выражает ничего.

— Мы взяли гвардейца, через которого ты прошёл на третий круг за взятку. Ох и жалко мне его… Но и от него оказалось мало толку. Все следственные действия вели в тупик. Время шло. Результатов не было. Но это только сильнее меня раззадоривало! Я знал, что ты сообразительный мальчик. Я пытался стать тобой, думать, как ты. Мы прошерстили, наверное, все магазины одежды, в которых ты мог переодеться (ведь ты явно потратил деньги на это), описывали им твой прежний внешний вид, но никто тебя не видел. Стало ясно, что тебе помогали. И мы расширили круг поиска. Мы искали абсолютно всех, с кем ты мог быть хоть немного знаком. Мы познакомились со всеми продавцами на рынке, познакомились с Икраном (потрясающий юноша!), с Михеем Тимоновичем, с Рафиком! Но всё это не давало результатов до тех пор, пока в наши сети не попался некто Мокрый.

Стук сердца ударяет в виски. Мокрый. Эти ублюдки всё-таки добрались до тебя.

— Что, глазки забегали, а? Да! Он сдал тебя с потрохами. Рассказал всё: как вы встретились на берегу, как ездили переодеваться (очень смешно!), как ездили за таблетками. Я чувствовал, что приближаюсь к тебе. Что уже почти ухватил тебя за твою упругую попку! Но, к сожалению, больше Мокрый ничего не знал, хотя мы спрашивали очень настойчиво.

От этого “очень настойчиво” всё сжимается внутри. Страшно даже представить себе, что именно это значит.

— Однако, благодаря Мокрому мы нашли магазин, в котором ты переоделся, познакомились с продавцом этого магазина и выяснили важную деталь: марку костюма, который сейчас на тебе - “Гвозди” (ну и названьице!). Несмотря на внешнюю неброскость, это элитный брэнд. Ты шикарно оделся на мои деньги! Мы сделали ориентировку, разослали повсюду, весь круг на ушах стоял. И представь: удача улыбнулась мне! Она всегда улыбается тем, кто достаточно настойчив! В бригаде грузчиков, работавших в тот день у 12-го цеха, нашёлся человек, разбирающийся в рэперской моде и заметивший парня, одетого в тот самый брэнд “Гвозди” ровно тогда, когда всё и произошло! Мы посмотрели на запись с наружной камеры и нашли тебя, голубчика! Ты даже помог одному из грузчиков дотащить порвавшийся мешок с кукурузой! В момент, когда вы поднимали его, ты очень удачно повернулся лицом к камере, и тут-то всё и сложилось! Должен тебе сказать, Марк, это была гениальная идея! И как ловко! Гарри Гудини просто курит в сторонке! (Ты, конечно, не знаешь, кто это). Но чёрт с ним, с Гудини! Я всё-таки не зря говорил, что ты очень сообразителен. Ведь этот груз шёл через тот самый, второй терминал, на котором ты работал и который знал так хорошо. Но я не могу не удивляться твой смелости! Ведь груз мог застрять, задержаться, бог знает что ещё. Ну ладно. Во всяком случае, стало понятно, каким путём ты проник в Полис. Мы, конечно, все материалы им предоставили. Но представь, даже этого им оказалось недостаточно!

Эмиль хлопает ладонь об ладонь и вскакивает со стула.

— Да, ведь это как бы не доказывает, что ты, во-первых, попал в контейнер, а во-вторых, доехал. Но разговор после этого всё-таки пошёл уже по-другому. Я всё время напирал на то, что ты вооружён. Что у тебя огнестрел. Называл им номер и все возможные данные. Но я не мог это подтвердить фактами!

Он подходит ко мне и снова садится на корточки, глядя прямо в глаза.

— И тут, дорогой Марк, ты помог мне сам. Ты предоставил финальное доказательство своими собственными руками. Пограничная служба, видимо, поняв, наконец, что я не просто сотрясаю воздух, и решив прочесать окрестности, обнаружила мой пистолет неподалёку от одного из краевых гексосов! Понятия не имею, как им это удалось, наверняка искали дронами с компьютерным зрением. После этого тебя нашли на камерах и объявили в розыск. Произошло это буквально сегодня ночью. Добро пожаловать домой!

Эмиль поднимается и задумчиво расхаживает по комнате. Потом резко оборачивается:

— Ты вообще слушаешь, нет? Тебя эта штука усыпляющая овощем не сделала? Нет… Конечно же нет. Это Полис. Их препараты… нам такое и не снилось. Просто решил в молчанку поиграть. Ты помнишь, что у тебя ещё должок передо мной, а? М-м, опять глазки забегали!

Он снова берёт стул, разворачивает его задом наперёд и садится, сложив руки сверху на спинке, и пристально смотрит на меня:

— Ты знаешь, кто такие “Асэндэо́м Унэ́нто”? Знаешь! По глазам вижу, что знаешь! Да и что я спрашиваю, ведь они сегодня этим же утром прислали мне просьбу о твоём освобождении. Ну а я что могу сделать? Кто я вообще такой? С полицией я не связан, к федеральной гвардии не имею никакого отношения. Не ко мне вопрос! Так я им и сказал. Но по всей видимости, ты за недолгое время своего пребывания там успел уже обрасти связями! Поражаюсь твоему таланту! Нет, серьёзно! Если так подумать: в Полисе ты кое-с-кем уже знаком, на третьем круге тоже в высшем обществе поприсутствовал, а ещё в логистике смекаешь. Ты прям неплохой кандидат в советники! Может быть поэтому Президент велел сохранить тебе жизнь? Просто на всякий случай? Но не обольщайся. Уж я-то постараюсь, чтобы этот “всякий случай” никогда не наступил. Обмануть меня - это пол беды. Но конкурировать со мной…

Эмиль встаёт со стула, запускает руку во внутренний карман своего белого пиджака, и достаёт оттуда…

— У тебя нашли вот это.

Он подходит ко мне, потряхивая в воздухе пакетиком с перечной смесью. Снова присаживается рядом со мной.

— Тот самый порошок, а? - он нюхает сквозь полиэтилен. - М-м-м! Носишь с собой теперь? На удачу, ха-ха-ха! Мой милый Марк… - он высыпает весь остаток пакетика себе в ладонь. - Мне жаль, но твоя удача… - он резко оттопыривает мне веки пальцами и с криком “закончилась!!!” швыряет смесь прямо в глаза.

Я вскрикиваю и судорожно катаюсь по полу, рыча, как пойманный пёс и пытаясь хоть немного проморгаться и ослабить разъедающую глаза дикую боль.

— Ах, какой живчик! И голос подал! Ну молодец! Теперь я за тебя не беспокоюсь! Офицер! - рявкает он, открыв дверь. - Оформляйте его. И снимите с него мою одежду. Всю, вплоть до нижнего белья. У него нет ничего своего. Оборванец… А мог бы человеком быть…

Кто-то тут же берёт меня под плечи и с криком “поднимайся, сучонок!” прописывает мне коленом под рёбра, чтобы я вставал сам, и побыстрее.

— Да, вот ещё что, - раздаётся из коридора голос Эмиля, но дверь захлопывается, и конца фразы уже не слыхать.

Меня ставят лицом к стене, снимают браслеты и велят полностью раздеться. Сопротивляться бессмысленно. Я остаюсь, в чём мать родила, со слезящимися и горящими от боли глазами, не видя ничего вокруг. Лязг двери. Щелчок засова. Добро пожаловать в Подземелье, Марк!

---

Первые минут 15 я просто корчусь от боли в глазах, стоя босыми ногами на холодном грязном кафеле, уперевшись рукой в стену и утирая сопли кулаком. Но когда удаётся, наконец, хоть немного проморгаться, и я начинаю видеть очертания того, что вокруг, мысли потихоньку начинают работать. “Оформляйте!”. Так Эмиль сказал. Что бы это значило? Казнь? Вряд ли. Президент вроде велел “сохранить мне жизнь”. Да и сам Эмиль ни на что такое не намекал. Пытать будут? Не, тоже вряд ли. Нет смысла. В тюрьму отправят? Скорее всего да.

Брожу вдоль стенки по периметру комнаты, собирая ногами крошки и грязь с пола. Пробую садиться на стул, но тут же вскакиваю обратно - холодный, зараза! Больше всего ненавижу вот такие моменты! Ни туда, ни сюда. Ходишь взад-вперёд, как идиот, и фиг пойми, чё думать! Как и большинство молодых парней с восьмого круга, я конечно же бывал в “обезьяннике” - камере в отделении полиции. Но по такому серьёзному делу - ещё никогда. Тем более один и голый. Разок меня били, а одного моего знакомого даже током шарахали. Но план всегда был понятен и прост: выяснить, уголовка или нет, и если нет - навалять для острастки, вынуть нужную информацию, и отпустить. У меня сейчас явная уголовка. Причём, серьёзная уголовка. По этому пути я ещё ни разу не ходил.

Проходит, наверное, часа два, и в камеру вдруг заходит пара ментов. Один толстый, как боров. Другой поменьше, но тоже упитанный. Смотрят на меня и переглядываются.

— Слыш, Анатолич, - гудит толстый. - А мы его как на суд-то повезём? Голого чтоль?

— А хрен знает… Думаешь, стрёмно?

— Не знаю… Начальство может не понять…

— Ну да…

Общаются они неторопливо, продолжая стоять в дверях.

— Ну и чё делаем-то?

— Чё делаем… Ну давай хоть штаны ему дадим.

— Какие?

— Ну не твои, ясно дело! Возьмём у кого-нибудь из гостей. Они ж не обидятся, правильно?

— На кого? На нас, чтоль?

Они дружно ржут, и вопрос, кажется, решён. “Гости” - это те, кто сейчас сидят в “обезьяннике”. У кого-то из них заберут штаны. Для меня. Вот так легко в ментовке решаются все вопросы.

— А ещё это… загар же велели снять, - говорит тот, что поменьше.

— Ну да… - соглашается толстый.

— Ты иди тогда за штанами, а я с загаром разберусь.

— А чё ты-то? Я тоже хотел, - улыбается жирный.

— Ну найди себе там загорелого какого-нибудь.

Они снова ржут, и толстый уходит за штанами, а Анатолич подходит ко мне. Меня потряхивает. “Снять загар”. Как он собирается это сделать?

Но всё оказывается проще, чем я думал. Анатолич тупо расквашивает мне морду. Кулаками. Ботинками. Рожей об стену. Пять минут - и никакого загара на моём лице уже не видать - только ссадины, синяки и кровоподтёки. Анатолич картинно отряхивает руки, я лежу, истекая кровью, и тут заходит жирный и швыряет в меня чьими-то драными штанами:

— Малой. Две минуты на сборы. И с вещами на выход.

— А не успеешь - я ещё над твоим загаром поработаю, - добавляет Анатолич.

И ты, Марин, ещё спрашивала: “Почему в Подземелье все так ненавидят полицию?”… Мысль о Марин неожиданно придаёт мне сил. Несмотря на разбитую в кашу физиономию, я быстро натягиваю на себя штаны, кое-как, по стеночке поднимаюсь с пола, ковыляю к двери и стучу в неё кулаком:

— Начальник, я готов!

Надо же, зубы все на месте. Ну и то хорошо!

Дверь открывается, на меня надевают браслеты и толкают в шею:

— Пошёл!

Садимся в автозак. Едем куда-то. Видимо, в суд. Люто хочется жрать и курить. Прошу сигарету. Получаю в ответ леща по затылку и замолкаю.

Едем недолго. Минут через пять уже зовут на выход. Быстро проходим через улицу в невзрачную подъездную дверь. Идём по узкому коридору. Пахнет старым деревом и затхлой макулатурой. Заходим в каморку. Там, за большим столом, сидит толстая баба в чёрной накидке.

— Ваша Честь, подозреваемый Малой на заседание доставлен, - рапортует Анатолич.

Он так и стоит за спиной, не отходя ни на шаг.

— Багодарю вас, - сиплым, прокуренным голосом говорит баба, которая, оказывается, судья. - Марк Малой? - кидает она мне, лениво рассматривая мутноватым взглядом.

— Да, - хриплю в ответ.

— Вы признаны виновным по секретной статье 253 Уголовного Кодекса. Вину признаёте?

— Так а в чём вина-то? - наивно спрашиваю я.

Баба закатывает глаза, всем видом давая понять, что я просто конченный дебил, и с тяжёлым вздохом кидает Анатоличу:

— Офицер, объясните ему.

Анатолич разворачивает меня к себе и со всей силы бьёт под дых. Я сгибаюсь пополам от боли, а он добавляет кулаком в голову так, что я падаю на пол.

— Ты чё, бля, слабоумный? Тебе сказали: статья секретная! Чо непонятно?!

— Всё понятно… - кое-как выдавливаю я из себя.

— Признаёте себя виновным? - устало повторяет баба.

— Признаю…

— Ну слава тебе, Господи! Подсудимый, Марк Малой. Вы приговариваетесь к пожизненному заключению в колонии строгого режима номер 52. Приговор вступает в силу немедленно. Офицер, поднимите обвиня… тьфу… осуждённого.

Анатолич берёт меня под плечи, но я уже знаю, что вставать лучше самому и быстро. Я поднимаюсь на ноги и стою, слегка пошатываясь, а судья смотрит мне в лицо с каким-то особенным выражением, несмотря на то, что на её жирной харе выражение разглядеть сложно.

— Осуждённый Малой. Напоминаю, что поскольку статья секретная, суть совершённого вами преступления разглашению не подлежит. Любой, кому вы разгласите эту информацию, также считается совершившим это преступление, а вас ждёт ужесточение наказания. Это понятно?

— …Да.

— “Да, Ваша Честь”! - прописывает мне леща Анатолич.

— Да… Ваша Честь…

— Заседание окончено.

Баба стукает деревянным молоточком по столу. Сидящая рядом невзрачная девица, которую я только сейчас заметил, берёт у неё документы и передаёт офицеру. Офицер выводит меня в коридор, а по нему - обратно на улицу. В этот раз я успеваю оглядеться, и заметить, что мы во внутреннем дворике старого многоквартирного дома. На стенах вокруг - колючая спираль. Анатолич набирает кого-то по мобиле:

— Алло! Сурганов. Это Клинских. Готов твой пассажир. На 52-ю, да. Только секретный он. Так что одного. Да в смысле, ты не знал?!! Я те чё сказал? В смысле “я сам не знал”?! По нему всё понятно было! Бля-я-я-я!!!!!

Он опускает телефон, стискивая челюсти и изо всех сил пытаясь совладать с собой:

— …И сколько тя ждать теперь? Час??? Да ты охренел что-ли?!!!! Сурганов, твою мать! Мне херли здесь час делать?! Ёб твою… Постарается он… Да, да, через границу! Сам иди! Гвардия-гвардия… Всё, короче… я понял… отбой…

Анатолич безвольно опускает руки и, шёпотом матерясь, прислоняется затылком к стене:

— Ох, Малой… Что ж ты такого сделал-то, падла?…

— Хочешь, расскажу? - роняю я безразличным голосом скорее в шутку, чем всерьёз.

— Чё??

Мент моментально заводится, швыряет документы в сторону, хватает меня за горло, прижимает к двери, выхватывает пистолет и вдавливает его мне в лоб:

— Только попробуй, сучара. Я тя сразу прихлопну, никто и не узнает, чё ты там вякнул. Думаешь, мне будет чё-нибудь?

— Я… просто пошутил…

— Пошутил!

Он улыбается и оскаливает зубы. Кивает головой.

— Пошутил, да? Хе-хе!

Пару секунд он делает вид, что ему и правда смешно, но затем он бьёт меня под дых, хватает за волосы, швыряет на землю и начинает молотить ногами и дубинкой с такой силой, что я сам себя ненавижу за свою говорливость. К моему счастью, дверь в этот момент открывается.

— Э, Анатолич! Ты чё так раздухарился? Вспотеешь, простудишься!

Какой-то другой мент выходит из здания, весёлый и шутливый:

— Слышь! Анато-олич! Все уже увидели, что ты усердно исполняешь! Давай перекурим маленько! Потом продолжишь.

Анатолич останавливается, тяжело дыша:

— Те повезло, гнида, что я тя прям здесь, на месте не урыл… Ещё хоть слово..

Но он мог бы не продолжать. Они с тем ментом отходят на перекур, а я валяюсь в грязи, полуголый и истерзанный, пытаясь понять, все ли кости целы. Да, мой язык - мой враг. Сука, как же больно… везде… Я пытаюсь подняться, но не могу. Тело просто не двигается. Не, так нельзя. Надо собраться с силами… Вспоминаю Марин. Тут же на душе становится легче. Кое-как, я всё-таки приподнимаюсь на локтях и сажусь на землю.

Да, про свою секретную статью лучше даже не заикаться. Я не знаю, кто меня встретит в тюрьме, но кто бы там ни был - им гораздо проще укокошить меня сразу и получить пяток лет сверху, чем рисковать пожизненным. Так что угрожать своей статьёй, как я это полушутя сейчас сделал с Анатоличем - это худшее, что можно придумать в моём положении.

Мой надзиратель после перекура маленько остывает, но самое главное - больше не говорит мне ни слова и сторонится, будто я чумной. Так что моя “шутка” сработала, хоть и не так, как мне хотелось.

Чувствую дикий голод. Я ведь ел последний раз только днём. Сколько же времени уже прошло? Сколько вообще сейчас времени? В Подземелье, сидя в глухом дворе за высоким забором, понять это невозможно. Ещё пить хочется. И курить. И уже хоть куда-нибудь двинуться с места. Но я сижу на земле, и ничего не происходит. Просто ничего.

Я не знаю, сколько проходит времени. Анатолич то заходит в здание, то выходит и курит. Жажда душит меня с такой силой, что мне приходится пить из грязной лужи. Ничё, организм справится, я на восьмом и не такое хлебал. А если не справится - то и хорошо! Сдохну быстрее. Ничего особенно приятного меня в этой жизни уже не ждёт.

Наконец, ворота во двор открываются, и внутрь заезжает не просто грузовик, а спецтранспорт Федеральной Гвардии! Чёрный и страшный, весь бронированный, кузов без окон. Охренеть! Неужели за мной! Я что, настолько важная персона?

Броневик сигналит, да так, что аж уши закладывает. Во двор выскакивает Анатолич и, увидев, кто приехал, бегом бросается ко мне, хватает меня за волосы и пинком под зад отправляет к машине. Из кузова выпрыгивают двое гвардейцев в чёрной форме и балаклавах.

Анатолич вытягивается в струнку и рапортует на их стандартном наречии: “Осуждённый Малой”, “передача на этап”, “колония номер 52”, “сдал”, “принял”, и всё в таком духе. Меня, как контейнер, передают из рук в руки, проводя через документ, в котором обе стороны ставят свои подписи. Моё “личное дело” также передаётся гвардейцам под подпись. Меня заталкивают в броневик, и мы, наконец-то, трогаемся.

— Мужики, дайте покурить, хоть одну тяжку, - мычу я умоляюще.

Но в ответ получаю оплеуху и замолкаю.

Спрашивать их о том, где тюрьма, видимо, тоже бесполезно. Теперь только ждать. Снова ждать. Кормить меня по пути точно не будут. Поить тоже. Им плевать, даже если я сдохну по пути - для них это не проблема. Надо продержаться. Как угодно, но продержаться. Снова вспоминаю Марин. И снова мне становится чуть легче. Даже не знаю, почему, ведь мы больше никогда не увидимся. Но как-то это работает. “А́мос-то́тис”, - улыбаюсь я про себя. Тот самый а́мос-то́тис, про который сочиняют песни и который все ищут. Чёрт меня возьми, если это не он!

---

Едем нестерпимо долго. Мне удаётся немного вздремнуть, но сон беспокойный и очень поверхностный - в желудке сосёт так, что не до сна, да и нервяк сильный, чего уж там. Охранники мои молчат, как убитые, что тоже не добавляет спокойствия. Видать, таков был приказ.

“Строгий режим”, - повторяю я себе. “Не особый, не специальный - строгий. Не так плохо.” “Президент решил не убивать.” И так, и сяк пытаюсь себя успокоить. Эх, барбитал бы, конечно, сработал гораздо лучше, только мне теперь его не видать, как облаков. Как много чего…

— Мужики, пустите поссать!

— Не положено.

— А если я здесь обделаюсь?

В ответ гвардеец трещит шокером, взглянув мне в глаза. Яснее некуда.

Мы то останавливаемся, то едем, но медленно. Иногда ускоряемся, но это бывает редко. И всё время поворачиваем куда-то. Куда мы поворачиваем и почему останавливаемся, мне остаётся только гадать. Но это Подземелье. Не зря Леонид с Эмилем жаловались на логистику - с ней всё сложно. Очень сложно.

Что происходит снаружи, мне не слышно. Временами пытаюсь хоть о чём-то заговорить с конвоирами, но каждый раз безуспешно. Кто-то из пацанов говорил, что этап - это особый вид издевательства. И что пытка током не так страшна, потому что она длится не так долго.

После одной из остановок конвоиры меняются. Но новые ведут себя так, как будто это те же самые. В таких же балаклавах, видны только глаза и рот. Точно так же дают оплеуху. Точно так же угрожают шокером и “дубинкой в задницу”. И точно так же молчат. Их как будто строгают на фабрике из одного и того же материала. Никакого отклика в их глазах не видно. Ни малейшей искорки! Они живые вообще, или нет?! Страшно ехать с такими. Они исполнят любой приказ. Ни секунду не посомневаются. Даже когда Свин пытал человека на моих глазах, было не так страшно, потому что было видно: у Свина есть предел. И есть тормоза. А у этих ребят - нет.

Кажется, проходит вечность перед тем, как на одной из остановок мне командуют: “на выход”. Дверь фургона открывается, и я неловко спрыгиваю на разбитый асфальт. Быстро оглядываюсь по сторонам. Высокие стены. Колючая проволока. Заборы повсюду. И вышки. Вышки с автоматчиками. Зона номер 52. Видимо, это она. Ну наконец-то! Я почти готов обрадоваться.

Мы стоим у фургона и ждём. Гвардейцы курят. А я, обернувшись, вижу серые мрачные корпуса тюрьмы. Охрана с собаками ходит по периметру. Идут неровным строем, парами, один за другим толпа заключённых в серой потрёпаной одежде. Я на зоне. Я в том самом месте, куда никто не хочет попасть, но о котором ходят легенды. Побывать в тюрьме - это испытание, подвиг и уважуха. Это сразу поднимает тебя очень сильно вверх в глазах всего мужского населения. Если только ты вернулся.

Стою, и дух захватывает. Но не оттого, что я очень рад, а оттого, что не могу поверить, что я и правда здесь. “Видели бы меня сейчас пацаны.” Сказали бы: “Ну, Марк, братишка: крепись.” Похлопали бы по плечу. Уже не как равного, а как того, кто бесконечно круче.

— Идут, - говорит один из конвоиров, кивнув на приближающегося офицера тюрьмы с двумя автоматчиками.

Второй гвардеец собирается бросить недокуренную сигарету, но неожиданно протягивает её мне:

— У тебя десять секунд.

Я не задумываясь хватаю сигарету и с наслаждением втягиваю её в себя. Настоящий табак! Боже! Какой кайф и как неожиданно!

На моей избитой роже, видимо, всё написано, потому что гвардейцы посмеиваются. Ну надо же! Маленький кусочек “человечины” в них всё-таки остался!

С немыслимым удовольствием выпустив дым из себя, я пытаюсь воспользоваться их хорошим настроением:

— Какой круг, мужики? Седьмой?

— Пятый, - кидает мне один из них.

Пятый круг. Совсем неплохо! Я-то думал, меня увезли гораздо дальше, столько времени мы ехали! Но ни о чём больше спросить гвардейцев мне не удаётся - подходит тюремное начальство, меня передают по протоколу, и по дорожке между сетчатыми заборами, в сопровождении вооружённой охраны, я отправляюсь в объятья колонии строгого режима номер 52.

Проходная. За ней направо, в небольшую каморку. Там дают машинку для стрижки, велят раздеться и побрить себя налысо “во всех местах”. Стоя перед расколотым зеркалом и сбривая волосы со своей головы, я думаю о том, что кто-то до меня этой же машинкой брил не только голову, и что такие мелочи скоро перестанут меня волновать. А ещё, несмотря на мучительную дорогу, голод и побои, я всё ещё неплохо выгляжу. Это тоже скоро пройдёт. Этот налёт благополучия на мне, как след от губной помады после поцелуя - не успеешь оглянуться, как он сотрётся без следа.

С машинкой я вожусь недолго - всё очень быстро получается, когда рядом стоит надзиратель с дубинкой. Меня голого ведут через коридор и заводят в “душ” - небольшое помещение со стоком в полу, отделанное потемневшим и побитым кафелем. Там меня обливают струёй из шланга, а потом обсыпают каким-то вонючим белым порошком; видать, для дезинфекции. Дальше ведут в соседнюю каморку на досмотр врача. Врач светит фонариком в рот, потом в глаз, слушает лёгкие, меряет температуру. Делает записи в своей врачебной карточке. Мне выдают форму - серую арестантскую робу не по размеру, с номером 306 - и разбитые кожаные башмаки. Одеваюсь так быстро, как только могу.

Поднимаемся на второй этаж. Камера сразу рядом с лестницей.

— Лицом к двери, руки на стену, - командует охрана.

Лязгает железный засов. Дверь открывается.

— Заходи.

Нехотя отрываю руки от стены. Пара шагов - и вот я внутри. Грохот двери за спиной. Здравствуй, мой новый дом.

Окидываю потерянным взглядом камеру. Тусклый свет, двухэтажные железные кровати почти вплотную друг к другу, а на них - зеки. Местные. Кто сидя, кто лёжа. Худощавые, в синюшных наколках. Все смотрят на меня, как на забавного зверька, а я стараюсь не смотреть ни на кого.

— Здоро́во, мужики, - бубню я неуверенно, совершенно не понимая, что говорить.

— Дарова! - слышен чей-то один тягучий голос издалека.

— Хрена тя разукрасили! - посмеивается другой.

Трудно объяснить это ощущение, но кажется, что моя разбитая рожа добавляет мне очков.

— По какой статье заехали, молодой человек?

— 253-я, секретная, - хмуро отвечаю я.

По камере разносится гул. И я не знаю, что он значит для меня.

— Ну проходи, садись, чо, секретный ты наш. В ногах правды нет.

Зеки посмеиваются.

— А куда садиться-то?

— Да вон, у параши!

Смех становится громче. Но я не двигаюсь.

— Занято всё, родной! Местов нет! Тюрьмы переполнены.

— А чё делать-то?

— Снимать штаны и бегать, бля! У начальства спроси. Только осторожно.

Но начальство тут как тут. Дверь открывается, и мне швыряют две больших рваных тряпки:

— Триста шестой! Спальные принадлежности.

Раздаётся дружный хохот сокамерников.

— А где спать-то? - спрашиваю я, чувствуя себя полным идиотом.

— Что значит “где”? Разуй глаза и под ноги себе посмотри!

Снова взрыв хохота.

Дверь шарахает, и вопросов больше не остаётся: одна тряпка - это мой матрас, вторая - одеяло, а спать я должен на полу, как пёс. Уперевшись спиной в стену, я медленно сползаю вниз и сажусь на пол. Нет, вопросы всё-таки остались.

— Мужики, а когда жрать дадут? Я с этапа, всю дорогу не кормили.

— Ужин через час, - говорит один из сокамерников, показавшись между шконками. - На, лови!

Он достаёт что-то из кармана и кидает мне, а я хватаю на лету. Сухарь. Из чёрного хлеба.

— Спасибо, - говорю едва слышно, кивнув, и тут же вгрызаюсь в него, не жалея зубов.

Сухарь исчезает у меня во рту почти мгновенно под весёлые и удивлённые комментарии то из одного угла, то из другого. Я оттаскиваю свои “спальные принадлежности” в уголок, чтобы не светиться у всех на виду. Расстилаю ровно подстилку, а сверху “одеяло” - рваный, но, кажется, стираный кусок материи. Сев в углу, я разглядываю нашу “хату” более внимательно. Пересчитываю шконки. По шесть с каждой стороны. Значит, тут живёт двадцать четыре человека, а я - двадцать пятый. Окон нет. Оно и понятно - на кой хрен они здесь нужны? На что в них смотреть? На мрак и темноту? Её и здесь достаточно.

Народ тут в основном неказистый на вид. Упитанных нет, большинство тощие и сухие, как щепки, но есть крепкие и жилистые, закалённые зоной. Кто из них кто? Это мне только предстоит выяснить. Прямо сейчас не время. Да и сил нет. Дотянуть до ужина. Поесть. Переночевать здесь. Дальше уже должно быть проще.

Шок от всего, что случилось за этот день, у меня ещё не прошёл. Я сижу, глядя в пол, и даже немного радуюсь тому, что до ужина есть время, что никто не задаёт мне больше вопросов, и что я могу сейчас просто посидеть и помолчать. Мне это очень нужно.

С мыслями не собраться. В голове будто кисель какой-то. Я вдруг понимаю, что я полностью без сил. Без моральных сил. Я не готов сейчас с кем-то разговаривать и что-то выяснять про место, в котором оказался, хотя умом понимаю, что это важно. Но в душе мне сейчас абсолютно плевать. На всё. На всех.

Дверь открывается.

— Камера четыре! На построение.

Все начинают суетиться. А я просто сижу и жду. Наверное это означает, что скоро ужин. Где-то глубоко внутри я на это очень надеюсь. Но в то же время, специально мешкаю, чтобы не оказаться в строю первым, хотя к двери я ближе всех.

Выходим на улицу. Встаём в две шеренги друг напротив друга. Посередине между нами - надзиратели и начальство. Мой взгляд цепляется за зека напротив меня с номером 056. Маленький, щуплый, с чёрной щетиной, хитрым и шутливым лицом и подвижной мимикой. Он о чём-то переговаривается со своими соседями, но меня как-будто не видит вовсе. Если его товарищи хоть как-то посматривают на меня и ловят ответный взгляд, то этот смотрит мимо, в пустоту.

Закончив нас пересчитывать, начальник выкрикивает:

— Сто двенадцатый!

Где-то внутри я очень рад, что крикнули не мой номер, но в то же время почему-то жду своей очереди.

— Сто двенадцатый!!! - орёт начальник.

Арестант с номером 112 нехотя выходит на середину. Крепкий, с большой челюстью и стальным взглядом.

Начальник кивает одному из охранников, и тот, ни слова не говоря, подходит и со всей силы бьёт дубинкой зеку по ноге.

— А!!!

Тот вскрикивает и падает на колени. Охранник хочет добавить, но начальство поднимает руку и говорит:

— Достаточно. За что - сам знаешь. Вернуться в строй.

Зек пытается подняться.

— Вернуться в строй!!! - орёт начальник так, что меня аж передёргивает.

Кое-как, полу-ползком, полу-хромая, сто двенадцатый возвращается к товарищам.

— Выстроиться по двое. За дежурным в пищеблок, - командует начальник спокойным и безразличным голосом.

Наша шеренга разворачивается лицом вправо и двигает вперёд, на ходу соединяясь с соседней шеренгой по двое. Я оказываюсь рядом с ноль пятьдесят шестым. Его лицо вдруг меняется, как будто он только сейчас меня заметил.

— О! Дарова!

Я узнаю голос. Это он говорил “ужин через час” и кинул мне сухарь.

— Привет! Спасибо, что поделился жратвой.

— “Спасибо!” - передразнивает он меня. - Да ёпта, не за что! Интеллигентный ты, я смотрю! Политический что-ль?

Он внимательно смотрит на меня, а я, помолчав немного, жму плечами:

— …Да чёрт его знает. Я не протестный. Просто под руку попался.

— А… Если политический, то тебе свезло. Для политических отдельная зона есть. Там пиздец.

Молчу в ответ. Хоть башка почти не работает, но картина представляется ярко.

— Тя как звать-то, слышь, секретный?

— Марк.

— Жорик, - отвечает мой новый товарищ и энергично жмёт мне руку. - Жорик “в глаза долбись”, так меня называют, хе-хе!

— Почему “в глаза долбись”?

— Так не вижу ж нихрена.

— Как? Вообще?

— Ну не, не слепой, понятно дело. Близорукость. На пару шагов вперёд - ноль. Просто мутная каша. А вблизи нормально, без окуляров даже.

— Без чего?

— Хех! Чё, по фене не ботаешь, а? - подмигивает Жорик, смеясь и толкая меня локтем.

— Ну так…

Феня. Тюремный язык. Конечно, его обрывки и до нас, дворовых пацанов, долетали. Но никто из нас его целиком не знал, ведь на нём общался только “закрыты клуб”, бывалые, кто реально сидел, а всякая “шерсть” и “шелупонь” вроде нас до этого тайного знания не допускалась.

— Ничё, научим! Дурное дело - не хитрое! - хлопает меня Жорик, и продолжает, понизив голос. - Главное, братиш - первые пару месяцев продержаться. Сиди тихо и ваще не высовывайся. Чтоб тя не видно, не слышно, понял? А потом - потихоньку, так-сяк… Ты нормальный мужик, хоть и секретный, я ж вижу. А зона, братан - она на мужике держится. Понял?

Молча киваю головой. Конечно я понял. С самого начала понял. Не высовываться и сидеть тихо. Это хороший совет.

За ужином все прикалываются над тем, с каким аппетитом я уплетаю баланду. Еда здесь, конечно - полное дерьмо. Но ничего другого у тебя нет, дорогой Марк, и не будет, а про кулинарные изыски Полиса тебе лучше поскорее забыть. Здесь у тебя на выбор: баланда с водой, баланда с сухарём или просто баланда. И повар всё уже решил за тебя.

Вернувшись в камеру (“хату”) и дождавшись команды “отбой”, укладываюсь на свою подстилку. Капец, как жёстко! Не знаешь, как лечь: то ли на бок, то ли на спину - по-всякому больно. Больно и холодно. Верчусь и так, и сяк, и всё никак не могу уснуть. Ничего, Марк. Ты привыкнешь. Пара бессонных ночей - и всё встанет на свои места. И ты встанешь на своё место, как маленькая деталь в большом тюремном автомобиле. Маленькая и не очень важная.

---

Проходит неделя. Тело привыкает спать на полу и жрать баланду. Раны затягиваются, ушибы ноют не так сильно. Я погружаюсь в тюремную жизнь. Смотрят на меня уже не так косо, и помимо Жорика я налаживаю общение ещё с парой человек. Следовать мудрому совету Жорика и “сидеть тихо” мне вполне удаётся. Удаётся до тех пор, пока за обедом в пищеблоке не происходит следующее.

Я стою на раздаче, чтобы получить свои законные баланду с сухарём. Но здоровяк, стоящий передо мной, вдруг выхватывает у повара сухарь со словами “дай сюда, ему не положено”. Он отворачивается, чтобы уйти за стол в тот момент, когда я спокойно, но очень громко и убедительно, так, как научили меня трущобы, говорю ему вслед:

— В смысле, “не положено”?

Здоровяк останавливается и медленно оборачивается на меня. На его лице что-то среднее между яростью и удивлением.

— Ты чё, подшёрсток, на батю залупнулся, а?

Он ставит миску и делает пару шагов ко мне. Кровь стучит в висках и пульсирует так, что я это вижу. Но я понимаю: если сейчас ему позволить, то дальше будет хуже. Я помню, как сильные парни в нашем районе находили себе слабых, чтобы над ними издеваться и делать это постоянно. Каждый день. Забирать у них деньги. Еду. Унижать. Командовать. Запугивать. Ну и бить, конечно. Когда унижаешь и бьёшь слабого, наверное, чувствуешь себя особенно сильным. Я этого не знаю, никогда не делал. Но знаю точно: таким слабым лучше не становиться. И сейчас надо биться до конца, чем бы это не закончилось.

Он хватает меня за ворот, а я в это время выхватываю ложку из миски и бью ручкой ложки прямо ему в глаз. Он вскрикивает, отпускает меня, но тут же бросается обратно уже со всей своей яростью. С рыком матерясь, он прижимает меня к стенке, сдавливая руками горло, а я спокойно смотрю ему в глаза, не сопротивляясь, но ни одним мускулом на лице не показывая, что я готов уступить. Покер фейс. Игра ва-банк. Можешь задушить меня, но еду мою просто так ты не получишь.

— Братуха! Алё! - слышу я голос Жорика где-то очень близко. - Отпусти его, Давид! Он секретный.

При слове “секретный” хватка здоровяка становится слабее.

— Слышь, да? Он те щас на ушко шепнёт, чё он сделал - и у тебя пожизняк. Получи-распишись. Оно те надо? Оставь пацана.

Руки Давида разжимаются, хоть он и продолжает смотреть на меня так, будто готов задушить насмерть. Я не хватаюсь за горло, не откашливаюсь, вообще не шевелюсь и не меняюсь в лице. Лишь немного сглатываю. Здоровяк фыркает и медленно отходит, а я снова говорю тем же голосом:

— Сухарь верни.

Он снова оборачивается, не веря своим ушам:

— …Ты чё, сука…

— Давид, - слышу я снова голос Жорика. - Ну не твой же сухарь, прально? Пацан же прав.

Почти трясущейся рукой Давид берёт мой сухарь из своей миски, сдавливает его в руке так, что он рассыпается на осколки, и швыряет эти осколки мне в грудь:

— На те твой сухарь! Секретный бля. Те повезло. Встречу одного - урою нахер. Вместе с твоими секретами…

Здоровяк уходит за дальний стол, а я опускаюсь на корточки, и молча собираю с пола осколки сухаря. Набрав пригоршню, я поднимаюсь, и бросаю их сверху на свою баланду. Подбираю упавшую ложку. С тремором в руках иду за стол, где есть свободное место. Жорик садится рядом со мной. Мне хочется просто молча поесть, но Жорик, конечно, не может молчать.

— …Ну ты нашёл, с кем рамсить, Малой, - говорит он задорно и с улыбкой, словно побывал на выступлении юмориста.

Они все уже знают мою фамилию, которая стала и кликухой заодно.

— Я ваще никого не трогал, - хмуро бубню в ответ.

— Да всё правильно он сделал, Жорик! Не верь, не бойся, не проси, - говорит Паша, зек с нашей камеры, сидящий по соседству.

— Слышь, Малой. А не западло с пола хавать? - стебётся другой, не знакомый мне пока.

— Я с земли хавал. На восьмом по-разному бывает…

— Так ты с восьмого??? Хренасе! - вскрикивает Жорик. - А чё за район?

— Бумажка.

— А… кто-там… Тимуровские… Алмазовские…

— С Алмазом лично знаком.

— Да ладно!!

— Телефон наизусть знаю.

Случайно или нет, но эти две фразы звучат в полной тишине, и их слышит вся “столовка”. Какой-то невзрачный дедок неторопливо поднимается из-за соседнего стола и так же неторопливо движется к нам. Весь пищеблок следует за ним глазами. Он подходит, упирается своими морщинистыми заколотыми руками в стол и пристально смотрит на меня, да так, что кажется, будто соседи отодвинулись в стороны.

— Никогда не понтуйся тем, чего у тебя нет, - произносит он в полной тишине.

Это явно кто-то очень авторитетный. Видимо, вор в законе.

— Вот сейчас ты за базар свой и ответишь, - продолжает он. - А если не ответишь - спросим как с понимающего. Жорик, дай ручку и листок.

Жорик, как по команде, достаёт из-за пазухи ручку и блокнот, вырывает лист, и кладёт на стол. Дед берёт ручку своими сухими пальцами, пишет какие-то цифры, и толкает по столу мне.

— Я написал тебе номер Алмаза. Скажи, какие цифры неправильные.

Весь пищеблок смотрит на меня, а я - на номер. Беру ручку. Перечёркиваю третью и пятую цифры. Возвращаю старику. Он смотрит на листок. Потом на меня. Делает гримасу. Кивает головой. И наконец разводит руками:

— Базару нет. Перетрём за Алмаза как-нибудь.

Он окидывает взглядом столовку и объявляет:

— Чё вылупились? Вопрос закрыт. В баланду свою смотрите.

В этот момент я успеваю заметить, что у деда этого в миске вовсе не баланда, а что-то гораздо более съедобное.

Возвращаясь в хату, мы идём в паре с Жориком.

— Спасибо, что вписался за меня, - говорю я ему абсолютно искренне.

— Братуха, ты со своим “спасибо” уже заколебал! У вас там все на восьмом такие охренительно вежливые? “Спасибо” на хлеб не намажешь!

— Доброе слово и кошке приятно, - отвечаю я поговоркой на поговорку.

— Хех! Слышь, Малой. А ты мне нравишься всё больше и больше! Ты только смотри, с Коперфильдом аккуратнее.

— С кем?

— Ну, с Давидом.

— А чё у него за кликуха такая…

— Ну, фокусник такой был, Коперфильд. А наш Давид - он тоже фокусник.

— Да ну?

— Ага. Руку может сгибать в обратную сторону. Только не свою.

Я выясняю, что Давид сидит в соседней хате. За ужином я поглядываю за ним. Он смотрит на меня волком, но больше не подходит.

А на следующий день из хаты выселяют одного из сокамерников, и для меня освобождается “шконка-место”. Уж не знаю, повлиял ли на это разговор с тем дедом. Как-нибудь очень осторожно нужно будет это выяснить. У Жорика. Он с ним явно хорошо знаком.

---

Проходит месяц. Потихоньку обживаюсь и вливаюсь в обстановку. Погружаюсь в тюремную жизнь.

Сижу в швейной мастерской и штопаю на старой машинке форму для ментов. Десять человек нас тут таких, в наряде. Каждый день, с одиннадцати до часу, и с четырёх до шести. Даже зарплату платят! По четыре фишки в месяц. Это две пачки сигарет. Да, именно две, не четыре - в тюрьме пачка самых дерьмовых сиг две фишки стоит. Как раз недавно получил свою первую получку на руки, и купил в тюремном ларьке свою законную, честно заработанную пачку. Двадцать сигарет можно скурить за пятнадцать дней. То есть первые пять дней можно курить по две сиги, а дальше - извини, братишка, по одной, и скажи спасибо, что хоть так!

Звонок. Дружно встаём с лавок и идём на выход. Сразу на общее построение отряда. Потом обед. За обедом встречаюсь с Жориком. Он работать не ходит. Говрит, здоровье не позволяет.

— Это ты, чтоль, решаешь, позволяет или нет? - спрашиваю с удивлением.

— Почему я? Доктор, - говорит Жорик и ехидно улыбается.

Всё у него нормально со здоровьем. Для шитья-то уж точно. Договорился просто. Блатной он, это видно. И вор у него ручку тогда просил, явно будучи с ним хорошо знакомым. Не простой ты парень, Жорик “в-глаза-долбись”. Тем лучше для меня. По какой-то непонятной причине он решил со мной общаться и даже вступился, когда Коперфильд на меня наехал. Может, по соображениям, что я секретный, и что из этого может что-то полезное выйти? Чёрт его знает! В бескорыстие и доброту в колонии 52 я не верю. Но я жил на восьмом круге, и знаю отлично, как это работает. Если ты можешь помочь кому-то безо всяких для себя рисков, то почему это не сделать? Ведь ты ничего не теряешь, а приобрести - можешь. Это разумно. Мало ли, как оно потом повернётся? Может тот, кому ты однажды помог, поднимется ни с того ни с сего, и тогда у тебя в активе будет ценное знакомство. Это мудрость, и Жорик - мудрый человек.

Узнал тюремную шутку:

— Что у нас на обед, начальник?

— На обед - десять минут.

Да, ровно столько и даётся, и ни секундой больше. Не успел - твои проблемы. И я не видел, чтобы кто-то не успевал. Но даже за этот короткий срок Жорик умудряется перетереть с зэком с другого отряда, непонятно каким боком затисавшегося в наш, о каких-то делах, суть которых мне пока не ясна, но это что-то, связанное с баблом и “провозами”. “Провозы” - это, видимо, способ доставки товаров на зону. Неофициальный.

Обратно идём в паре с зеком по кличке Чи́ка. Это, типа, “стопарик” по-грузински, объясняет он мне.

— Ты с Грузии, чтоль? - спрашиваю, сам себе не веря.

— Не, я местный, с пятого, - отвечает он, идя и глядя перед собой. - …Прадед с Грузии.

Какими судьбами прадеда занесло из Грузии в Подземелье, и правда ли это вообще, Чика мне конечно не скажет. Откуда ему знать? Но пока мы идём до камеры, он успевает рассказать мне свою историю о том, как он очутился в тюрьме.

Тюрьма, вообще, странное место. Мне всю жизнь было непонятно, по какому принципу людей туда сажают. Закон? Не смешите! Если б сажали всех, кто нарушил закон, то всё Подземелье сидело бы в тюрьме. И менты сели бы первыми. Законы в Подземелье, конечно, написаны так, чтобы посадить можно было кого угодно и когда угодно. Но как менты решают, кто именно станет этими счастливчиками? Вот это всегда было для меня загадкой. Я только слышал наше вечное “от сумы да тюрьмы не зарекайся”. Будто это лотерея какая-то, и в любой день может внезапно выпасть твой номер. Выглядело это, по крайней мере, именно так.

Но отсидев на зоне месяцок и послушав истории вроде чикиной, я как будто бы понял, в чём на самом деле штука. Истории все идиотские, как на подбор. Чика торговал наркотой на своём районе. Так он думал. А на самом деле - не совсем на своём. Подошли пацаны. Предъявили. Слово за слово, пошла драка, Чика побежал, те погнались. Гнались-гнались, и оказались в Чикином районе. Догнали. Чика стал отбиваться, поднял кусок арматуры. Ну и прихлопнул одного. Насмерть. Остальные смылись. Тут менты. Приняли в отделение. Своя братва подошла, стали отмазывать. А тут звонит братва с соседнего района: “вы нашего ухлопали”. Эти говорят: “так на своём районе же!”. А те говорят: “он на наш пришёл, оттуда погнали”. Менты видят: разборкой пахнет. Крупной разборкой. Ну и говорят: “раз так - уголовка. Статья 112. 5 лет”. Ну и, вроде как, ни нашим, ни вашим. Менты козлы - и дело с концом. А когда Чика вернётся - к нему, по понятиям, и вопросов нет. Отсидел же.

Тюрьма в Подземелье - это способ искупления. В первую очередь - перед бандитской братией. Искупления любых грехов и провинностей. Кроме денежных долгов. За деньги тебя не то, что из тюрьмы - из Преисподней достанут.

Возвращаюсь в хату. Забираюсь на свою шконку, на второй ярус, чтобы полежать и отдохнуть после работы, и переварить свой скудный обед. Вижу, как мужики режутся в карты. По раскладке вижу: покер. Техасский. Мой любимый. Чаще всего местные в “очко” рубятся, но покер тоже в почёте. И техасский холдэм в том числе. Что-то загорается внутри. Две фишки в моём потёртом кармане нестерпимо жгут ляжку! Но не пойду же я играть с двумя фишками! Засмеют только. “Вот если б занять у кого…” - думаю я, и сам же мысленно бью себя по щеке. “Какого чёрта, Марк! Ты только заехал месяц назад, а уже кидаешься в игры! Тебе что, мать твою, приключений мало?!”. Задумчиво гляжу по сторонам. Замечаю Жорика, сидящего на шконке внизу и сосредоточенно карябающего что-то в своём блокноте карандашом. Ладно. Я только спрошу. За спрос же денег не берут!

Спрыгиваю вниз, подхожу к Жорику и сажусь на корточки рядом.

— Даров, Малой, - бормочет он, заметив меня краем своего близорукого глаза. - Давно не виделись. Чё надо?

— Слышь, Жорик. А не знаешь, у кого можно занять на игру? Фишек 20, не больше.

Жорик отрывается от блокнота и смотрит на меня, прищурившись:

— Братуха. Ты, ваще, вменяемый, нет? Ты месяц ещё не успел отмотать, а уже в долги хочешь вляпаться?

Я молча жму плечами. Жорик конечно прав.

— Я те чё говорил, Малой? Первые полгода - посиди тихо. Обрасти знакомыми, все дела, чтоб всё ровненько.

— Ну да… - говорю. - Разумно… Ток курить хочется… Да и играю я, как бы… ну… не первый раз… А за игрой знаешь как - знакомые быстро появляются.

— Ну-ну… Проиграешься - дак точно со всеми познакомишься, хе-хе!

Я гляжу на компанию, играющую в покер, а Жорик даже не пытается туда смотреть - всё равно ни черта не увидит. Но он внимательно смотрит на меня и отлично понимает, куда сейчас направлен мой взгляд.

— А чё, прям нормально играешь?

— Вполне. И я не хочу сильно выиграть, ты не подумай. Просто поднять немного, чтоб на сиги хватило.

Жорик строит задумчивую гримасу и пожимает плечами:

— …Ну у меня займи.

— Не, у тебя не буду.

— Почему?

— Не хочу отношения испортить.

— А-а-а! Вот ты какой! Ну смотри, я-то под 25 процов дам, а другие - под 50.

Это процент с выигрыша. Как тогда, с Алмазом. Но это зона, здесь лютые ставки. Особенно для таких новичков как я. Все хотят премию за риск. Большую премию.

— А другие - это кто?

— Т-з-з! - усмехается Жорик. - Ты прям как танк прёшь, ваще с пути не сбить! Ну ладно, хочешь проблем - так пожалуйста! Кто другие… - думает он, поглядывая зачем-то в блокнотик. - …Ну вот Данила “Слон”, к нему можно с этим подойти. У него с баблом сейчас в поряде, он на провозе поднял недавно, я-то точно знаю.

— Откуда?

— От верблюда. Короче, к Слону можешь подойти. Только ты его “Слоном” не называй. Для тебя он - Данила. Понял?

— Понял. А это который? В нашей хате?

— Ага. Светлый, как ты, с челюстью, как у бульдозера.

— А, знаю такого.

По номерам зеки друг друга никогда не зовут. Номера - это ментовское, ублюдское. Даже самого последнего петуха никто не будет звать по номеру. Это просто себя не уважать.

Данилу я нахожу быстро. Он спрашивает, давно ли я играю. Отвечаю, что давно. Правду говорить легко и приятно! Правда - она и в голосе слышна. И Данила отсчитывает мне 20 фишек, нисколько не сомневаясь. Только заламывает 50 процентов, как Жорик и предсказывал.

Подхожу к “столу” как раз в тот момент, когда один отыгрался и уходит.

— Даров, мужики! Можно с вами? 20 фишек на кармане.

Зеки смотрят на меня с удивлением.

— Ты кто ваще, пацан? - говорит один.

— Я - Марк Малой. Сидим вместе.

— Хех… Играть-то умеешь, сынок?

— Умею. По честноку играете?

Зеки переглядываются:

— Хм. Обижаешь, братан.

— Слышь, а он дерзкий!

— Ага… Ладно, садись, Марк Малой. Обчистим тебя, так и быть. По честноку и никак иначе.

Я сажусь в круг, устроившись поудобнее на коленях на холодном бетонном полу. Выкладываю свои честно занятые 20 фишек перед собой. Ну что ж, сыграем, господа! Я как раз малый блайнд, так что одну фишку отдам считай сразу и задаром. Отличное начало!

Дилер раздаёт карты. Заглядываю в свои. Две шестёрки. Неплохая карта! Ваще неплохая! Выкладываю одну фишку на кон. Какая-то минута - и я забываю, что в тюрьме, забываю вообще про всё на свете. Только игра. Никаких других мыслей в голове нет. Надо поднять ещё 20. Из них я отдам 10, и 10 будут мои. Это будет хорошее начало. Только не сделать глупостей. Спокойно и аккуратно. Как всегда.

Ставки проходят по кругу, по две фишки. Моя очередь поднять до двух.

— Пас.

Игроки посмеиваются, а я ищу того, кто не смеётся. Обычный мой ход в новой компании. Но не смеющихся - нет. Что ж. Это неплохо. Очень неплохо. С компанией мне, кажется, повезло.

---

В тот раз всё пошло немного не по плану: я поднял сверху 30 фишек вместо 20-ти и вернул Слону 35 - долг плюс проценты - а 15 оставил себе.

Так начинается моя тюремная покерная карьера.

Проходит ещё три месяца.

Я праздную свой восемнадцатый день рожденья. Особо это дело не рекламирую, но мои соседи-арестанты на слово “днюха” реагируют гораздо веселее, чем я от них ожидал. Требуют накрыть “поляну” - я накрываю, скромно, по средствам - и угощают чифиром. Интересная штука! Рыжий чай, крепкий-крепкий. В одном чайнике - целая пачка. По эффекту - вроде амфетамина. Бодряк дикий, сердце молотит, как ненормальное, и на бла-бла развозит не по-детски. Но несмотря на это, мне всё-таки удаётся держать язык за зубами про мои приключения в Полисе.

Полис… Лежу этой ночью на своей шконке и не могу после чифира глаз сомкнуть. Ковыряю пальцем шершавый плесневелый потолок. Как ты там, Марин? Праздновала ли уже свой день рождения? Мы ведь, вроде как, ровестники… Погоди-ка… Ха! Так у вас, пади, у всего класса днюха в один день, не? Да не то что у всего класса - у всей школы! Или всех школ вообще! Вас же пачкой выращивают и вместе в школы отправляют, в одно и то же время! Небось и подгадывают ко дню начала учёбы! Во прикол, ха-ха! Лежу и ржу в ладошку. Неужели правда? Но это мне уже не узнать…

Вспоминаю Марин. Как мы танцевали на концерте Кармы. Её голые плечи. На них капельки дождя. Её глаза. Сумасшедшего, нереального цвета, для какого в Подземелье и названия-то нет! Вспоминаю её голос. Как она пела в музыкальном баре. Пела для меня, теперь я точно знаю. Вспоминаешь ли ты обо мне, Марин? Если нет, то и слава богу. Втрескаться в субкхранда́ри, это ж надо было додуматься! Лучше забудь и живи себе дальше. У тебя впереди столько всего интересного!

Да и мне пора тебя забыть. Чё зря душу бередить, толку от этого - никакого.

Воспоминания вдруг в мгновение гаснут, как лампочка, и перед глазами снова тёмный потолок. Лежу и думаю… А зачем забывать? Ведь это же самое прекрасное, что было со мной! Ничего лучше уже не будет никогда. Разве это не круто, что оно осталось в памяти? Всякий раз становится легче, как только вспомнишь! Марин… Моя… девочка из моря. Моя звезда. Моё солнце. Солнце азурного цвета. Нет, я тебя не забуду. Наоборот: буду помнить столько времени, сколько смогу, пока память есть, пока голова работает. Спокойной ночи тебе! Приятных, разноцветных снов…

Дела мои, тем временем, идут в гору. Я стабильно поднимаю на покере. Конечно, выигрываю не всякий раз. Не забываю и проигрываться, иногда специально, иногда - не специально, но всегда строго ограничивая проигрыш и выходя вовремя. Само собой, другие игроки это замечают и играют со мной уже осторожнее, но я умею в таких играх оставаться всегда немного в тени, помаленьку выигрывать и не привлекать к себе внимания. Этот навык я хорошо освоил ещё подростком на Бумажке.

Подростком… Господи, ведь мне уже восемнадцать! Я теперь официально мужик! Молодой, зелёный, но мужик! Меня и сокамерники мужиком называют, конечно имея в виду не комплекцию, а социальную категорию, но всё равно… интересное ощущение. Непривычное.

Каким-то неизвестным макаром и непонятно через какие договорённости в нашей камере оказывается гитара. Очень потрёпанная, но бренькает, и даже издаёт что-то вроде музыки. Умельцев играть в нашей хате трое, и лучший из них - Никола “Шершавый”. Ну как лучший… Не так плох, как остальные. Мой-то слух, конечно, избалован Полисом и тем, как там играют и поют. Так что я маленько поморщиваюсь, когда товарищи по хате собираются вечерами вместе и горланят “Кругом тайга, а бурые медведи”. Какая тайга, мужики?! Какие медведи?! Зона в тайге да ещё с живыми медведями - это была б не зона, а санаторий! Но с другой стороны - как-то веселее стало, да и объединяет оно, чего уж там! Напряжёнки взаимной меньше, а занятий - больше. А зеку нужны занятия. Без занятий зек, как трава без ультрафиолетовой лампы.

Мои занятия - это швейный цех и карты. Спустя ещё месяцок в моём кармане уже 40 фишек - сумма, достаточная, чтобы стрематься и думать: а где их хранить-то вообще? Не по карманам же держать, как сейчас!

С этим вопросом я подхожу к Жорику как к человеку, явно в этой тебе что-то смекающему.

— Куда девать фишки? Ха-ха! Поздравляю тебя, братан, с этим вопросом! Положи их в банк.

— Да не, Жорик, я серьёзно.

— И я серьёзно.

— А чё за банк?

— Наш, тюремный банк.

— И где он?

— Вот здесь, - Жорик стукает себя карандашом по голове. - И вот здесь, - показывает он на блокнот.

Выясняется, что Жорик - бухгалтер. Он (и ещё пара человек вместе с ним) ведёт весь воровской общак - кто кому сколько и когда заплатил и должен. Всё записывается и запоминается с точностью до сотых долей фишки.

— Вот так-то, братан. Так что давай свои круглые мне, и будет тебе расписка. Пять процентов в год. Устроит?

— В смысле, я должен отстегнуть пять процентов?

— Нет, дурик! Мы тебе отстегнём! Это ж депозит! Врубаешься?

— Фигасе… Мне ещё и заплатят!

— Раз в месяц начисление. В этот же период можно забирать. Это лучше, чем с собой носить. Воры не кинут, братуха.

Жорику не приходится долго меня убеждать. Я отдаю ему тридцатку, а десятку оставляю себе на жизнь. Тюремный банк! Черти волосатые, да у них тут финансовая система! Бабки гуляют внутрь и наружу. То, что я ссудил ворам под пять процентов, воры ссудят какому-нибудь бандосу снаружи под двадцать пять. А то и больше. И попробуй, не верни! Бизнес крутится, бабки мутятся! И я теперь часть этого бизнеса, и это только видимая верхушка.

Сидя на зоне, можно вполне разбогатеть, если всё делать грамотно. После пары разговоров с Жориком это становится ясно, как солнце по телевизору. “Провозами” оказалось ровно то, что я и предполагал - доставка всяких ништяков в тюрьму, иногда мимо охраны, а иногда через охрану за мзду. Дело это ненадёжное, часто бывают сбои, поэтому зеки “складываются” на провоз своими деньгами и, если провоз успешный, получают обратно свои бабки плюс проценты с накрутки на продажу.

— Это гораздо выгоднее, братан, чем процент по депозиту. Но и гораздо рискованнее, - объясняет мне Жорик, пока мы идём в хату через двор с обеда.

— Так надо, наверное, часть держать на депозите, а часть - в провозы вкидывать.

— Правильно! Я так и делаю.

— И сколько у тебя уже? - спрашиваю, понизив голос.

— Хе-хе… Меньше знаешь - крепче спишь, Малой.

— О, глянь… снег пошёл…

— Ага… Пора бы уже, декабрь на дворе.

Даже в декабре снег в Подземелье бывает совсем нечасто. Я знаю, почему. И я знаю, что буду об этом молчать.

Позже, вечером, после ужина, Никола играет песню, которой никто не слыхал.

Первый снег - в моём городе вновь первый снег!

Первый снег - так нежданно и будто во сне!

Вот и всё, снег сильнее дождя.

Вот и всё, и снежинки летят

В руки мне… В руки мне.

Поёт он гнусаво и нескладно, но вся хата молчит и слушает, а я лежу, свернувшись калачиком, и у меня мурашки по коже. Это прям в точку! Настолько в точку, что я просто не могу представить, что могло быть лучше вот именно здесь и сейчас!

Я даже не успеваю понять, что он поёт во втором куплете, когда снова начинается припев про первый снег. Он повторяется ещё раз, и на втором повторе его орут уже все. И в этот момент я благодарен Шершавому настолько, что невозможно описать! Я люблю его сейчас, и я люблю всех этих людей! Просто так, за то, что они люди. За то, что они могут так. Хотя бы иногда.

---

Проходит ещё два месяца, которые мы переживаем, сдвинув шконки впритык друг к другу, чтоб теплее было, потому что в хате лютый дубак. Греемся чаем, насколько получается. Кто побогаче, греется водкой. Но она, оказывается, согревает не надолго, а потом сосуды сужаются, и становится ещё холоднее. Так мне объяснил Чика, разбирающийся в веществах.

— А что ж тогда помогает? - спрашиваю я.

— Хавать как следует, - отвечает он, и вся хата дружно ржёт.

За всё время, пока я сижу - а это уже больше, чем полгода - через нашу камеру проходит множество людей. Кто-то остаётся надолго, а кто-то выселяют так же быстро, как заселили. Какая тут система, и есть ли она вообще, мне пока не удаётся понять. Но один из таких залетевших - Вано “Чирик” - оказывается азартным игроком. Таких людей я видал, и быстро их распознаю, и за столом, и в жизни. У них никогда ничего не бывает “ровно”. Либо сильно в плюс, либо сильно в минус, и их всё время мотает туда-сюда между этими “полюсами”. Эти ребята если проигрывают, то вдрызг, с долгами и с дальнейшими про это историями - просто задолжать им тоже не достаточно, они доводят до того, чтоб к ним с паяльником пришли. Но это до тех пор, пока они не выиграют крышесносящую сумму бабла, а такое в их жизни тоже не редкость. Живут эти ребята недолго, но весело. Иногда я им даже завидую. Изредка. Совсем чуть-чуть.

К этому моменту у меня в активе уже 50 круглых. У кого сколько денег в хате, я начинаю видеть по лицу. И взглянув в лицо Чирику понимаю: стопарь¹ точно есть. Надо бы только понять, в какой он сейчас “фазе”: нагрести бабла лопатой или слить всё в минус. Если слить, то я ему, конечно, помогу. Но если он на подъёме, то я, пожалуй, скромно воздержусь от игры - лучше даже рядом не находиться, чтоб твои бабки случайно не затянуло в этот безумный водоворот судьбы!

Конечно Чирик сразу садится за игровой стол. Ему фартит и в очко, и в покер. Сокамерники смотрят недобро, а я держусь в стороне. Наступает конец моего “финансового месяца”, и вместо игр я снимаю все деньги с депозита, чтобы поучаствовать в провозе. Логика простая: начальник зоны - “Василич” - в отъезде, так что шансы на успешный провоз тупо через взятку резко повышаются. Васильич, конечно, может внезапно вернуться, но тут вторая часть логики: я закладываю будущий выигрыш у Чирика. Я знаю, что фарт от него отвернётся, и довольно скоро, и в этот момент я аккуратно подставлю свой карман.

Внезапно выясняется, что Слон-то “откидывается”! Ну, то есть, срок закончился, освобождение. Это даже звучит как-то нереально. Сидишь, и кажется (особенно, когда у тебя пожизненное), что отсюда вообще никогда и никого не освобождают. Но жизнь идёт, и срок подходит. Слон, конечно, проставляется не по-детски. Для зека нет более радостного праздника! Мы пьём, курим, гуляем, горланим песни, а охрана даже не пытается нас остановить. То ли потому, что Васильич в отъезде, то ли просто чисто по-человечески. Надзиратели - они тоже люди, как это не удивительно.

Ранний подъём похмельным утром. Слона нет. Он свободен! И его шконка - тоже свободна. В хату заселяется Мустафа. Первое время отряд его, вроде бы и не жалует, но Мустафа - кольщик, и притом хороший кольщик. С такой специальностью за свою жизнь на зоне можно в общем не беспокоиться, и наш новый сокамерник быстро набирает в хате авторитет. Он делает один шедевр за другим. Его наколки - ровные, гладкие, выразительные и объёмные. Смотрю, и завидую тем, кому он набил! После нескольких работ к Мустафе прибегает Чирик и делает большой заказ: голую бабу на левое бедро. Неделя уходит на работу, но результат - просто заглядение! Вся хата любуется, а я убеждаюсь, что зеки - всё-таки практичный народ!

Пока Вано загребает бабки и тратит их на красивую и приятную жизнь, я поднимаю ещё 50 круглых на успешном провозе - возврат сто процентов сверху. Моя очередь идти к Мустафе.

— Набей мне ровный, правильный шестиугольник вот здесь, на запястье, где плоско.

— Просто шестиугольник?

— Ага.

— Никакого рисунка внутри?

— Не. Тупо шестиугольник. И всё. Сколько по баблу будет?

— Да… понты одни. Ну десятку дай, если торговаться влом. Только смотри, я на глаз буду бить.

— Не, на глаз не надо. Нужно точно.

— А как я точно-то сделаю? Я те чё, принтер?

— Я тебе нарисую карандашом. А ты сверху набьёшь. Нормас?

— Ну окей. А ты-то сам как нарисуешь?

— Циркуль, линейка и математика, братан.

Где на зоне взять циркуль? Стырить ложку из пищеблока, оторвать ей башку и согнуть пополам. Одну половину заострить, к другой примотать карандаш. Ну а дальше всё просто. Шестиугольник состоит из шести равносторонних треугольников, правильно? Значит, если вокруг шестиугольника обчертить окружность, то радиус этой окружности будет равен каждой из сторон. Всё, что нам нужно - это пойти в обратном направлении: начертить сперва окружность и, не меняя угла на циркуле, пойти им по этой окружности, отмечая точки, в которых циркуль оказался. Дальше просто соединяем эти точки линейкой - и вуаля!

— Хренасе ты умный… - бормочет Мустафа, глядя на это упражнение.

Полчаса - и моя наколка красуется на левом запястье. Наш кольщик, может, и не принтер, но бьёт так, как будто реально принтер напечатал! Идеально ровные линии! И это в наших-то условиях! Как ему это удаётся?! Волшебник просто.

Я всё же решаюсь схлестнуться с Чириком в покер разок. Продуваю, но не сильно. Так, совсем немного. Чирик говорит, что сразу понял: я хороший игрок. Хочет “рубануться” со мной ещё и “по серьёзке”, хоть я и не сильно рвусь. Но как будто вся жизнь сейчас настроена на то, чтобы выполнять желания Вано. Он добивается своего, благодаря тому, что в хату к нам заселяется Давид “Коперфильд”.

Для меня это, конечно, плохая новость - у Коперфильда наверняка на меня зуб до сих пор. Он ищет возможности прижать меня к ногтю, но выходит иначе.

Через пару дней после заселения Давид садится играть в холдэм в компании с Вано, а Вано зовёт меня:

— Малой, иди с нами, ты ж классно играешь!

— Не, Чирик, сёдня я пас.

— Чё, зассал чтоль, фраер малолетний? - раздаётся голос Давида.

Это наивная попытка взять меня на понт. Но тут вдруг что-то щёлкает в моей голове. Надо подыграть сейчас. И согласиться. “Поддайся, чтобы победить”.

— Кто, я зассал? - говорю, тыкая в себя пальцем и сверкая новой наколкой, с таким возмущённым видом, какой только могу изобразить.

— А кто, я что-ли? Задись за стол, раз батька велит.

Я сажусь в круг пятым игроком, вместе с Чириком, Давидом, Саввой “Соткой” и Рамилем “Губой”. Чирик радостно потирает руки.

— Не стоит играть со мной, Давид, - спокойно говорю я.

— Почему? Ты обиженный? Или дырявый?

— Нет, - отвечаю я, глядя ему в глаза.

— А хули понты кидаешь?

Я пожимаю плечами:

— Ну, ты сам решил. Ставь свой блайнд.

— А ты мне не говори, чё делать, сосунок.

Так начинается наша игра. Я сижу между бодрым и юморным Чириком и суровым страшным Коперфильдом. И вдруг вспоминаю игрока, которого мне Давид очень сильно напоминает: Револьвера. Тогда, на турнире. Ну точно! Один-в-один! Такой же крутой весь из себя! Так же агрессивен, так же смело блефует и давит авторитетом. Я уже знаю, чем это кончится для тебя, Давид. Знаю заранее. Банк у тебя хороший, больше моего, и прессовать ты можешь, но сегодня, раз ты вызвал меня на бой, я снимаю с себя все ограничения. Я выиграю ровно столько, сколько у тебя есть. Если, конечно, сегодня не какой-то особенно неудачный день для меня - в этом случае я просто выйду. Я умею. А ты?

С Чириком совсем смешная история. У него нет стратегии. Да и тактика не особо видна. Он просто рассчитывает на хорошую карту. Он неплохо держит лицо, но через пару-тройку конов я всё равно раскусываю его манеру и начинаю распознавать по выражению явно сильную руку.

Я не стесняюсь говорить “пас”. Каждый раз, когда я это делаю, Коперфильд смотрит так, будто он на меня сверху помочился, но кон за коном это начинает играть против него. Он начинает сливать Чирику, бесится, играет ещё агрессивнее, блефует уже совсем неумело, начинает сливать мне, а я начинаю отыгрывать у Чирика то, что слил ему Давид. Оставшиеся два игрока смотрят на это, как на шоу, и посмеиваются.

— Мужики, мы вам не мешаем, а? Может мы пойдём уже?

— Не, вы чё!! - протестует Чирик. - Самая игра пошла! Сидеть!

Вано очень азартный. Покер - его среда. Он там всегда себя чувствует хорошо, даже когда проигрывает. А сегодня он проигрывает. Его “везучая фаза” завершилась. Просто он не вкурил ещё. Он-то останавливаться точно не умеет. Стопки его фишек всё ниже и ниже, но он по-прежнему бодр и весел.

А вот про Давида такого не скажешь. Его тактика “быкуй, и победишь” перестала работать. А ничего другого он не умеет. Закончить игру он тоже не может - это ведь он меня вызвал, а я ещё и предупредил его, что этого делать не стоит. И что? Он даст заднюю? Не-е-т.

— Да ну вас нахрен! - не выдерживает, наконец, Савва “Сотка”. - Устроили тут разборку между собой! А я причём? Не чуваки, мне мои бабки дороги как память. Я не Чирик. И ни этот… как там тебя…

— Я тоже всё, - устало говорит Рамиль.

— Да вы чё, народ?! - вскрикивает Чирик.

— Самая игра пошла? - спрашивает Рамиль, глядя на его фишки.

— Ага… - поддакивает Савва, кивая на мою гору фишек, которую у меня нет даже времени рассортировать.

— Завязывайте, мужики. Отдайте Малому свои пожитки, не тратьте время драгоценное. Он всё равно вас уделает.

— Иди нахер, - рявкает Давид.

— Сам иди, нищеброд, - спокойно отвечает Савва.

Давид вскакивает, чтобы броситься на Савву. Для него это шанс красиво выйти из игры. Но Чирик хватает его за руку:

— Сядь, Давид. Ты ж хотел с Малы́м играть? Вот и играй. Или ты хочешь слиться?

— Ты чё, охренел?! - бычит Коперфильд на Вано, резко вырвав руку.

— Доиграй - и разберёмся. Сядь.

— Не говори мне, чё делать, - рявкает Давид.

Коперфильд в ярости. Но сил играть у него уже нет. Кое-как мы проходим три кона, и в конце Давид остаётся с одной фишкой, а Чирик - с десятью. Все хохочут над этим, и Вано - громче всех! Но Коперфильд совсем не весел.

— Я говорил тебе, что со мной играть не стоит, Давид, - спокойно говорю я, разглядывая свой выигрыш.

— Мы ещё не закончили, - отвечает он, вызывая новый взрыв хохота.

— Давай, Коперфильд, ещё не всё потеряно! - орут откуда-то с верхней шконки.

— Тебе вернуть твои деньги, Давид? - спрашиваю я, офигев от самого себя.

Иногда делаешь вещи, которых сам не ожидаешь. То, что я сделал сейчас - это прям отлично!

— Чё??! - гавкает несчастный Давид.

— Тебе вернуть твои деньги? - повторяю я чётко и складно. - Ты ж плохо играешь, и это было сразу видно. Я тебя, считай, ограбил, а мне чужого не надо.

Он в тупике. Согласиться на такое он не может, но и предъявить ему потом будет нечего. Он стоит и скалится, не зная, что сказать.

— Иди нахрен со своими деньгами…

— Красавчик, Малой! - кидает кто-то из зрителей шоу.

— Чё, Коперфильд, не удался́ фокус? - выкрикивает другой, и все ржут.

— Кто это сказал? - рявкает он, но в ответ получает только новый взрыв хохота.

Такого унижения Давид, конечно, пережить не может, и, чтобы хоть как-то отыграться, позже вечером докапывается до Чирика:

— Ты разобраться со мной хотел. После игры. Ну разбирайся. Даю пять секунд. А потом я с тобой разберусь.

— Гы! Пять секунд даёшь? - отвечает вечно весёлый Чирик. - Слышали, мужики? Пять секунд он мне даёт! А время пошло уже, или ещё нет? Скажешь, когда пойдёт?

Чирик говорит быстро и без остановки. Я смотрю и понимаю: это очень опасно. Это называется “забалтывание”. Чтобы отвлечь внимание, и…

— Ну чё, скок секунд осталось? - тараторит Вано, прыгая на месте.

Давид не выдерживает и хватает Чирика за горло, но тот взмахивает рукой, и Давид хватается за лицо. Тут же подрывается ещё несколько человек. Правило трёх. Каким бы сильным и крутым ты ни был, троих человек достаточно, чтобы положить тебя мордой в пол. А у Чирика ещё и заточка припасена, которой он и полоснул Давида, так, для начала. Хата не оценила его движений. Он тут новый. Людей, кому бы он нравился, в хате нет. Пришёл свои порядки навести? Ну извини, братан. Спросим, как с понимающего. В переводе это означает: “отметелим так, что мать родная не узнает.” В этот день я наблюдаю это в действии, а Давид ложится в лазарет с двумя поломанными рёбрами и пробоиной в черепе. “Сегодня ты крутой, а завтра - всмятку.” Спасибо тебе, Раф, братишка, за эту поговорку! Как ты там? Стал ли ментом, или решил пойти другой дорогой? Если стал, то лучше бы моим соседям не знать, что мы с тобой друзья. Такая жизнь, братан.

---

— Три стопаря, братуха! Вот это подъём так подъём!

Мы сидим в столовке с Жориком и другими сокамерниками, и обедаем. Все конечно видели, как я выиграл, так что тут не о чем секретничать. На несколько дней я становлюсь супер-звездой. Не очень-то мне это нравится, но так уж получилось. Бабки, считай, на полу лежали. Чё было не подобрать? И то, что Давида в камере теперь нет - это тоже хорошо. Надеюсь, жизнь его научит. Должна научить…

Арестанты с нами за столом всё вспоминают вчерашний день и ржут наперебой, и только Шершавый, приложив к уху мобилу и затыкая пальцем другое ухо, орёт в трубку:

— Алё! Алё, Вован!

— “Алёна! Это Яна!” - передразнивают его соседи и громко гогочут.

— Заткнитесь, черти! Базар серьёзный, с другой зоной!

— Базар серьёзный! Так иди в кабинет, поговори, деловой ты наш! Гы-гы-гы!

— Бля…

Шершавый вскакивает из-за стола и отходит в дальний угол пищеблока. А мне становится любопытно.

— Слышь, Жорик. А чё там за тёрки у него? Ну, у Шершавого.

— Так он дорожник. За связь отвечает. Между камерами и с другими зонами тоже.

— Фигасе! И чё, у него своя мобила?

— Да не, не своя. Воровская.

— Со спецсвязью?

— А я чё, доктор? Наверное. А может и нет… Ты возьми, да и спроси у него, у самого!

— Дело.

Я быстро напихиваю остатки баланды себе в рот, встаю из-за стола и иду к Шершавому. Тот стоит с мобилой и начёсывает себе руку. У него какая-то кожная болезнь, от того и прозвище. Я терпеливо дожидаюсь, когда он дотрёт до конца - там что-то дико важное и про бабки - а он замечает, что я жду.

— Те чё, Малой? - кивает он.

— Слышь, Шершавый, а по спецсвязи скока стоит позвонить?

— А! Не знаешь, куда бабки деть? А с кем базарить хочешь?

— С Алмазом.

— С каким Алмазом?

— Ну, восьмой круг, Сортировка.

— Какой круг??? - вытаращивает глаза Шершавый.

— Чё, нереально?

— Не, братан, забудь ваще! Спецсвязь - это соседний круг только. Шестой или четвёртый. А дальше - извини.

— Ваще никак?

Шершавый видит, что я не отстаю. Чешет шею. Что-то прикидывает в голове.

— Ну в принципе…

Он задумывается, как следует. Но тут звенит звонок, и мы строимся на выход.

— Малой, те в натуре надо? Или чисто любопытство? - спрашивает Никола, стоя в очереди у меня за спиной.

— В натуре надо, - кидаю я через плечо.

— Ладно. Я провентилирую. Аж самому интересно стало! Но, к бабке не ходи, стоить это будет космических хулиардов. У тебя стока нету.

— Спасибо, Шершавый!

— Чё спасибо-то? Не за что, бля!

Нас заводят в камеру. Пока жду снаружи, подбегает парнишка:

— Марк! Марк Малой!

Я удивлённо оборачиваюсь - вдруг кто знакомый? Но нет, просто левый парень, на вид даже помладше меня.

— Те чё тут надо?! - гавкает охранник.

Но парнишка отбрехивается:

— Две секунды, начальник! Плиз! - он оборачивается ко мне с умоляющим видом. - Марк, братишка, дай на игру, а? Шурик меня зовут, я из соседней хаты. Чесслово отдам! Пятьдесят процов с выигрыша!

— …Чё, уже вся зона знает про мой подъём вчерашний?

— Ахахах, наверно!

— Сколько тебе надо?

— Двадцатку всего!

— А чё, хорошо играешь?

— Ну нормально. Аккуратненько, ровненько…

— Давно?

— …Ну года три уже. В казиках даж бывал.

Я не могу сдержать улыбку на лице - настолько он мне напоминает меня самого!

— Ладно, держи, - говорю я и кладу ему в ладонь 20 фишек из тех тридцати, которые у меня оставлены “на карман”.

— Спасибо, брат! Жопой чую: попрёт! Так что всё верну скоро!

— Удачи.

Вот так внезапно моё “волшебное слово” возвращается ко мне бумерангом. Социальный ген “спасибо” начал своё распространение в стенах колонии номер 52.

Проходит, наверное, недели три, и я уже даже успеваю забыть о том, что спрашивал у Шершавого, но тут внезапно он заваливает ко мне в швейный цех посреди смены.

— Малой! Пошли перетрём. За Алмаза твоего.

Я вскакиваю, не веря своим ушам.

— Куда пошёл? - останавливает меня охранник на выходе.

Но Шершавый пихает ему пачку сигарет со словами “пацану в толкан надо”, и мы выходим в коридор.

— Короче, - говорит он. - Созвон сделать можно. Но это будет два стопаря минута.

Я замираю. Двести фишек за одну минуту разговора. У меня триста. Это значит, полторы минуты.

— Допустим, - говорю, сглотнув.

— Ну ты внатуре чтоль рассматриваешь?

— Внатуре. Рассматриваю.

— Реально?

— Реально.

— Ты псих. Чё там за дела у тебя с этим Алмазом…

— Про семью хочу узнать. Он в курсе.

— А… - многозначительно кивает Шершавый, хотя он явно мне не верит. - Ну короч, схематос там смотри какой. Всё по спецсвязи. Я набираю связному на шестой круг. У того две мобилы в руках. Я на одну позвонил, он со второй набирает ещё одному связному, на седьмом круге. У того - тоже две мобилы. Он как принял звонок от первого, сразу же набирает твоего Алмаза. Как только дозвонился - сигналит первому. Потом берёт, и вот так две мобилы друг на друга, шесят девять, понял?

— Ну.

— Первый, как сигнал получил, нам сразу сигналит, и тоже две своих мобилы таким же макаром - хоба! - и соединяет. И всё, связь пошла, вы базарите. Понял?

— Понял. Офигеть…

— Ну а ты думал, ёпт!

— Хорошо. Я в деле. Через неделю бабки будут. Полторы минуты беру.

— По рукам, то есть?

— По рукам.

---

Мы стоим у цеха вчетвером: я, Шершавый, Жорик и Чика. Жорик снимает бабки с моего депозита, переводит Шершавому, под расписку. Всё на бумаге и в голове у Жорика. Чика свидетель.

— Набираю, чо, - говорит Шершавый и прижимает к уху мобилу.

— Ало, Беня! Даров, как слыхать?… Ну всё, погнали короч! Дозванивайся давай, бабки у меня. - Он отнимает от уха трубу, прикрывая ладонью. - Набирает.

— Угу, - мычу я в ответ, а у самого сердце так и прыгает. Просто поверить не могу, что на том конце будет Алмаз!

Шершавый снова слушает мобилу:

— Ну чё там, Бенич?… Ага, жду-жду… Понял! Понял-понял… Дозвонился до второго, - говорит он нам. - Теперь тот Алмазу набирает.

— Бляха, не дай бог он там занят или ещё чё-нибудь…

— Ну тогда полтос за беспокойство, и в другой раз.

— Ага…

— Так, Бень, чё там как? Ждёшь? Лады, я тож жду. Сигналь, как только… ага…

— Ух, нервно прям! - прыгает на носочках Чика, делая руками боксёрские движения. - Ну и замутил ты кашу, Малой!

— Ваще… - говорю, поджав губы.

Все смотрят на Николу. Он стоит, не шевелясь, и слушает трубу.

— …Ага! Всё, погнали, передаю! - он суёт мне мобилу и хлопает по плечу. - На, базарь, время пошло.

Я прижимаю телефон к уху:

— Алло! Алло, Алмаз?

Тишина.

— Задержка будет мальца, - поясняет Шершавый.

— Алло! - повторяю я в трубку, всё ещё не веря, что услышу что-то в ответ.

— Здоров, чемпион! - раздаётся знакомый грохот сквозь шипение.

— Алмаз!!! Как ты?!

Снова тишина. Чёрт, это таких бабок стоит - а я не знаю, что говорить!!!

— …Всё как всегда, братан. Слыхал про тебя. Ты на пятьдесят второй?

— Нифига себе! Откуда?! Да, на пятьдесят второй!

Пауза.

— …Какая разница, откуда? Бандитский…, - шипение, - он тесный. Про статью твою даже не буду спрашивать - мне жизнь дорога. Говори давай, чё надо, время идёт.

— Алмаз, я хотел узнать, как там семья. Ты в курсе?

— …Всё ровно у них. Переехали на…, - шипение, - в новую хату, в панельке. Ибрагим на станции работает теперь.

— Где, на сортировке чтоль? Фигасе!

— …Ага. Пристроили пацана. Работает, всё нравится. Только у него болезнь какую-то нашли.

— Какую болезнь? Что-то серьёзное?

— …Я те доктор, что ли? Но вроде не помирает.

— А мама как? А сестрёнка?

— …Мать твоя в порядке, только не работает больше. И сестра тоже. Брат всех тащит. Отец бухает. Твой брат его прибьёт скоро. Так что если…, - помехи, - не удивляйся.

— Ты им скажи, что у меня всё ровно, слышь!

— …Ага. Пожизняк строгого. Ровнее не бывает!

— Да не, в натуре. Жить можно, чесслово!

— …Я понял. Хвост пистолетом. Это правильно. Это по-нашему.

— Как там Жека? Как там Свин?

— …Свина грохнули. Жека живой…

Я вдруг слышу чужой голос:

— Времячко, братан!

Опускаю руку с телефоном. Молча отдаю мобилу Шершавому.

— Ало, Беня! - говорит он в трубу. - Ну всё, отбой! Давай, братуха.

Он кладёт трубку. Все смотрят на меня.

— Спасибо, - говорю Шершавому, разворачиваюсь, и двигаю в цех.

Свин… Как же так… Ты был таким живым. Оно понятно, бандитский век недолгий, но… Чёрт, про Арчи не спросил! Хотя… может и хорошо… Вдруг он тоже… Ох, Гермес, не прав ты, дружище! Знания бывают лишними. Если б я сейчас не знал про Свина, может не так погано было бы на душе… Что ж там за болезнь у Ибрагима? И что будет, если он не сможет работать? Деньги-то они, пади, на хату все потратили.

Работа немного помогает мне прийти в себя.

Вечером, придя на ужин и подойдя к окошку на раздаче, сую повару 20 фишек (Шурик вернул мне деньги, да ещё и с плюсом):

— Руслан, дай бутылку водки. Большую. И стаканчики.

Все уже едят, а я раздаю стаканы и разливаю в них по пятьдесят грамм, молча, не обращая внимания на удивлённые лица.

— За что простава, Малой? - спрашивают меня одни, другие, но я не отвечаю ничего.

Наконец, разлив всё до дна и поймав на себе взгляды товарищей по отряду, поднимаю свой стаканчик:

— За Свина. Не чокаясь.

Все дружно выпивают.

“Вечная память, Свин.” “Земля те пухом, Свин.” - слышно то тут, то там. Все всё поняли. И не важно, кто он такой. Раз умер - надо помянуть. Все ж там будем. “Смерть понтов не видит”. Так говорят.

На следующее утро переполох. Шмон! Высокое начальство прибыло. Василич отчитывается перед каким-то Бульдогом. Это то, что удаётся узнать буквально за минуту, пока все шхерят и скидывают всё, что можно. В камеру врывается охрана. Нас вышвыривают в коридор почти голыми. Руки на стену. Так и стоим, пока у нас в хате хозяйничают надзиратели. За спиной слышны чьи-то тяжёлые шаги. Голос Василича. И второго. Видимо, того самого Бульдога.

— Ну посмотрим, Васильев, что здесь найдут, в четвёртой. У тебя вроде колония строгого режима, а я не вижу строгости. Где она? У тебя тут: азартные игры, наркотики, бухло… Что ещё? Проституции нет?

Кто-то из наших прыскает от смеха. Охрана лупит дубинками арестантов наугад в том месте, откуда доносился звук.

Нас маринуют примерно час. Потом дают две минуты, чтобы одеться, и выводят на улицу, на построение. Мы стоим в одну шеренгу, в ряд. Бульдог идёт мимо вместе с Василичем и охраной, и осматривает каждого из нас с головы до ног.

— Что с ним? Почему глаза красные? - спрашивает он у Василича, указывая на Чику, который вчера после моей стопки решил продолжить.

— Болезнь, наверное. У нас тут разные вирусы гуляют, Ренат Сергеич.

— Дыхни, - велит он Чике.

Чика не хочет “дыхать”. Но охрана бьёт его дубинкой в живот, и ему приходится.

— А перегаром почему разит? Тоже вирус?

Василич мямлит что-то. Чика задыхается.

— В карцер на неделю, - распоряжается Бульдог. - Если ты не понимаешь, Васильев, что такое строгий режим, так я тебе объясню, - говорит он, двигаясь мимо шеренги с семенящим рядом Василичем. - По итогам проверки ты у меня сам в карцер сядешь. Всё к этому идёт.

— Не тюремный он, этот Бульдог, - шепчу я Жорику, стоящему слева от меня.

— Почему?

— Не шарит, чё делает. Подрывает авторитет Василича, на наших глазах. Кто в тюремной жизни смекает, разве будет так?

— Ну да… - соглашается Жорик, а я почёсываю подбородок левой рукой.

И в этот момент…

— Триста шестой! Руку покажи.

Это мне.

— Которую, господин начальник?

— Которая с наколкой.

Я протягиваю левую руку с шестиугольником вперёд.

— Ща поцелует! - шепчет кто-то справа. И этого кого-то охрана принимается беспощадно лупить.

— На допрос, - коротко командует Бульдог.

Меня выводят из шеренги, а Жорик успевает стукнуть меня костяшками в бок - “крепись!”.

Небольшая коморка. Стол с лампой и стул перед ним. Но садиться мне не велят. Вместо этого пару раз дают дубинкой, для проформы. А дальше я просто стою перед столом, как идиот, и жду, а охрана стоит за спиной у входа.

Времени проходит не так много. Слышу звук двери и голоса Василича и Бульдога.

— …Ладно, с этим мы позже разберёмся. А вот это - интересный элемент.

От слова “элемент” меня передёргивает. Бульдог обходит меня сзади и грузно садится за стол. Василич присаживается сбоку, взяв стул, на который мне было нельзя. Бульдог смотрит из-под своих тяжёлых век на жирном, обрюзгшем лице:

— Триста шестой. По какой статье сидим?

— 253-я, секретная.

Бульдог многозначительно кивает Василичу.

— Что означает наколка у тебя на руке?

Я глупо пожимаю плечами:

— Просто шестиугольник…

— Просто шестиугольник?

— Ну да…

Бульдог кивает охранникам, и я весь съёживаюсь, отлично зная, что этот кивок значит. Меня бьют. Сперва дубинками, потом ногами, целясь в самые больные места. Бульдог встаёт из-за стола, и со словами “ну-ка, в сторону, Васильев”, берёт у него стул и садится передо мной, снова многозначительно глядя в глаза:

— Ещё раз. Что. Значит. Твоя. Наколка.

— …Я математику люблю, - хриплю я, лёжа на полу и корчась от боли.

Мне снова дают пинка, но Бульдог останавливает.

— …В школе много занимался. Я даже набил ровно, строил циркулем. Он идеальный, можете проверить.

— Математику он любит, - гудит Бульдог, оглядываясь на Василича. - А сокамерникам своим ты тоже самое говорил?

— А что я мог им ещё сказать?

— Действительно!

Бульдог встаёт со стула и принимается расхаживать по комнате. Вспоминаю, как это делал Эмиль.

— Васильев, ты, может, не в курсе, но за такую наколку его, вообще-то, расстрелять полагается. При его-то статье!

— Да я бы и рад, Ренат Сергеич, но не велено было.

— Да знаю, знаю… В курсе немного… Но ты мне вот что объясни, Васильев: какого хрена у тебя секретный - секретный! - сидит в общей камере?!

— Так нет же мест в одиночках, Ренат Сергеич!

— Нет мест в одиночках! - протягивает Бульдог с умилением. - А пошли посмотрим, кто там у тебя сидит в этих одиночках! А? Давай вот щас пойдём - и посмотрим!

— Ренат Сергеич, но…

— Я знаю, что мы там увидим, Васильев! Номера люкс у тебя там, а не одиночки! Для воров, особо авторитетных! Со всеми удобствами, хорошо, если не с бабами!

Вот это поворот! Я даже про боль забываю на мгновение.

— Пойдём, устроим сейчас инспекцию…

— Есть одна камера, Ренат Сергеич!! Там секретный сидит! - галдит Василич, что есть мочи. - Посадим к нему - пусть вдвоём секретничают, а!

— Ты смотри! Тут же начал думать! Тут же мозг включил! Вот так бы сразу, Васильев. Исполняй.

Бульдог останавливается перед дверью и тяжело вздыхает:

— …Каждый шаг надо контролировать. Каждую, сука, сраную мелочь! Как меня это заеба…

Грохот двери заглушает остаток фразы. Василич тяжело вздыхает.

— Ох, послал мне чёрт тебя, триста шестой… Отрубить бы тебе клешню твою нахрен! Вставай! - он оборачивается к охране. - В двадцать девятую его. Сажайте к двести второму.

Я поднимаюсь так быстро, как могу, и вот меня уже ведут к лестнице, а по ней - вниз. В подвал. Длинный коридор. Вдоль него - двери камер с белыми номерами. Двадцать пять… двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь…

— Лицом к двери, руки на стену.

Звон ключей. Щелчок замка. Скрип открывающейся железной двери.

— Заходи.

Молча захожу в камеру-одиночку. Одноэтажная шконка. На ней мужик. Желтоватый и лысый. В майке и трениках. Перина у него на шконке хорошая, мягкая, и подушка добротная.

Мужик откладывает книжку, которую читал, и садится на кровати, удивлённо таращась на охранников:

— Эт чё за номер?

— Секретный он. Как ты. Начальство велело подселить.

Говорит охранник вроде спокойно, но странное дело: он как будто оправдывается. Интересно…

— В смысле? А чё я сделал-то не так? - возмущается лысый.

Но дверь захлопывается, и мы остаёмся одни.

Он не опасен, это сразу видно. И по голосу слышно, что он не агрессивный, просто порамсить любит.

Сажусь на пол, прижавшись спиной к стене. Если хорошенько вытянуть ногу, то я смогу до него дотянуться.

Мужик разглядывает меня внимательно и хмурится:

— Ты секретный? Он не насвистел?

— Не, правда. Статья два-пять-три.

Брови моего нового соседа медленно ползут вверх. Он глядит на меня с каким-то странным умилением:

— Два-пять-три?…

Он отводит взгляд в сторону, явно подбирая слова:

— …Ты сам-то может и не дебил и просто заданку выполняешь. Но те, кто тебя подослали - точно дебилы! Ну я и не сомневался.

— В смысле, подослали?

— Сынок. Ты думаешь, я не знаю, что такое 253-я статья? Стучись обратно, пока я тебе её не называл, а то тебе пожизняк ща влепят, дурачина!

— У меня и так пожизняк, - спокойно отвечаю я, даже не думая никуда “стучаться”.

— Статья 253 - это “Проникновение в Полис”! И чё? Ты там был? Ты хоть знаешь, что такое Полис?

— Ка́о. Э́родэ ам.

— Чё?

— Это значит: “Да. Я был там.”

— А… Ты, типа, балакаешь на этом ихнем “даунитри”?

— Даони́три.

— Угу… Ну и сколько фишек просят за пачку сигарет в Полисе?

— Сигареты там можно купить только в специальном магазине, и курить там же. А фишками в Полисе не платят - там своя валюта, электронная. Лептос называется.

Мужик моргает глазами. Но удивлён он явно не тому, что я рассказал, а тому, что я правильно ответил.

— А бухло можно купить?

— Какое хочешь! Только на улице не пей. В баре или домой заказывай. Прилетит за пять минут.

— А кто там вообще живёт-то?

— Люди. Такие же, как мы с тобой. Почти.

— А где ты там тусовался? Где перекантовывался?

— Потом расскажу. Сейчас всё равно не поверишь. А ты сам-то, что-ли, тоже там был?

— …Ну, можно сказать, что да.

— Что значит, “можно сказать”?

— У меня 254-я. Это как бы тоже проникновение в Полис, только виртуальное.

— Виртуальное?

— Ну, через компьютерную сеть.

— А чё, так можно???

— Ну раз я сделал, значит можно, - улыбается он ковбойской улыбкой. - Тя как звать-то?

— Марк.

— Толик.

Он протягивает мне свою жёлтую волосатую руку.

— Рад знакомству, Толик.

Тут снова лязгает дверь, и через неё мне бросают один за другим три грузовых паллета:

— Твоя кровать.

Следом бросают две тряпки, как в тот, первый день моего заселения.

— Моё бельё? - спрашиваю я.

— Ага.

Дверь с шумом закрывается.

— Не ахти… - потирает подбородок Толик, сидя на своей мягкой перине и посмеиваясь.

— Да плевать, - говорю. - Не на полу - и ладно.

Я кладу паллеты один на другой и сажусь на них сверху, положив “бельё” в угол.

— Говорят, их из дерева раньше делали, - замечает Толик.

— Из дерева? А чё не из золота?

— Времена другие были… Деревьев было много… А ты как туда пробрался-то?

— Ты только что меня засланным считал, слышь! А щас хочешь, чтоб я тебе всё выложил.

— Да ладно, беру слова обратно. Для засланного ты больно умный.

— Я умный? Ты расскажи мне про то, как ты в сеть проник. А я тебе расскажу, как я вживую пролез.

Мы как-то быстро находим с Толиком общий язык. Он выясняет о моих познаниях в компьютерных сетях, но для него это, конечно, даже не азбука - так, отдельные буквы. То, что он мне рассказывает, для меня звучит почти так же, как для него - даони́три.

— …В-общем, у них связь-то есть. Через центральный круг, самый первый. Только роутеры обычно вырублены, ну чтоб там, якобы, Полис с хакерской атакой не прошёл. Но можно до контроллера достучаться, который любой из этих роутеров врубает. Только надо мониторинг сперва вырубить, чтоб они ничё не увидели. Мониторинг вниз, роутер вверх - и вперёд! Ну ладно, ты давай расскажи, как ты наверх пролез!

— Как пролез? Через кукурузный цех.

— Чё???

Я начинаю рассказывать свою историю с момента, как проник в цех вместе с грузчиками, но тут вдруг раздаётся щелчок замка и стук в дверь:

— Двести второй! Начальство вызывает.

Footnotes

1. Сто фишек. ↩